— Я просто маменькина дочка, вот с чем дело, — заявила Дейл.

— Нет, ты очень смелая, — возразил я.

— Брось, Мэттью, будь у меня хоть крупица мужества, я бы сняла лифчик.

— К мужеству это никакого отношения не имеет, — резонно заметил я.

— А тогда к чему? Неважно, не объясняй. Сейчас это сделаю.

— Так вперед.

— Сделаю. Только погоди минутку.

— Подожду, сколько скажешь.

— Мне достаточно минуты.

— Прекрасно.

— Я на самом деле сниму его, Мэттью.

— Знаю, знаю.

— Ты мне не веришь, но я сниму.

— Верю, верю.

— Нет, не веришь.

— Честное слово. Поверь мне, я тебе верю.

— Вот увидишь.

— Увидят все.

— Ну вот, опять ты меня запугиваешь.

— Извини, — сказал я.

Мы подошли к самой кромке прибоя, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо; в Калузе законы, запрещающие брать собак на общественные пляжи, проводятся в жизнь далеко не так строго, как «антинудистский» закон. По всему пляжу носились, высунув язык, бегали и прыгали собаки самых разных пород: лабрадоры и немецкие овчарки, таксы и пудели, боксеры и эскимосские собаки, шотландские овчарки и шпицы, бассеты и коротконогие гончие, доберманы и чихуахуа, самые разные беспородные дворняги — просто ветеринарный реестр многообразного собачьего племени. И куда ни посмотришь, взгляд натыкается на обнаженные груди: напоминающие по форме яблоко и грушу, размером с грейпфрут и сливу, цвета баклажан и молодых побегов кукурузы, крепкие, как гранаты, и сморщенные, как чернослив, с сосками как бобы какао и с сосками как вишни — просто рай для вегетарианцев.

— Если она может, то я подавно смогу, — прошептала Дейл.

Слова ее относились к женщине, которая, сняв лифчик, плескалась в море, а теперь выходила из воды.